Истории о великих математиках

«Александр Михайлович был самый неконформистский неконформист»

Александр Михайлович Виноградов

(1938−2019)


Русский и итальянский математик, работавший в области дифференциальной геометрии и алгебраической топологии, автор фундаментальных работ по гео­метрической и когомологической теории нелинейных дифференциальных уравнений в частных производных.


О нонконформизме


Вы, наверное, заметили с каким пиететом все математики говорят о своих учителях, своих научных руководителях. Это очень типично: мы все очень любим тех, кто нас научил математике. Меня математике научил Александр Михайлович Виноградов, который был на десять лет старше и совсем недавно умер. Из всех известных мне людей Александр Михайлович был самый неконформистский неконформист. Для него не существовало никаких устояв­шихся правил. Например, если было жарко, он приходил в университет во вьет­намках. Мы, студенты, к этому относились с некоторым восхищением, а у про­фессуры это вызывало, конечно, отторжение. Он со всеми был на равных — и со студентами, и со всякими высокопоставленными людьми. Если у него возникала какая-то идея, которую он считал важной (а это происходило регулярно), он ни перед чем не останавливался, чтобы попытаться ее реали­зовать. Он мог пойти на прием к Гавриилу Попову, который тогда был мэром Москвы, и проповедовать ему свои идеи о создании международного универ­ситета. Или к министру образования, чтобы тоже убедить его в необходимости каких-то других проектов.

Он не был профессором и никогда им не стал в России, но был прирожденным и замечательным математиком. Но этим его достоинства не ограничивались. Он плавал как рыба. Будучи студентом и аспирантом, он играл в водное поло за сборную мехмата. Он играл в футбол. И играл на скрипке. Он писал стихи. Он очень любил и хорошо знал поэзию Пушкина. И этот его неконформизм проявлялся не только в жизни, но и в математике.

О необычном математике и воровстве идей


Он был необычным математиком. Студентом он учился у знаменитого Бориса Николаевича Делоне (деда диссидента Вадима Делоне) и написал с ним статью по теории чисел. Потом он ушел из теории чисел и уже аспирантом специа­лизировался в алгебраической топологии, совершенно новой и поразительной науке, которая тогда только-только возникала. Долгое время он занимался алгебраической топологией и получил в этой области совершенно нетриви­альные результаты мирового уровня, а потом бросил ее и стал заниматься совершенно другой наукой.

Очень трудно объяснить профану, что он сделал в математике. Если на паль­цах, то, наверное, так: мы все знаем со школы, что бывает арифметика, бывает алгебра, а бывает анализ, или высшая математика, где проходят производные и пределы. Грубо говоря, Виноградов показал, что все это — одна и та же наука.

Очень многим его идеи были непонятны, и из-за этого возникали такие коллизии: люди читали его статьи, не понимали, потом как-то так по-своему перепонимали это, думали, что это они сами придумали, и публиковали результаты, которые на самом деле были результатами Виноградова. Это его дико злило — он считал, что у него воруют, хотя это не было воровством и они искренне думали, что сами эти результаты получили. Но его невозможно было уговорить, что этот человек чист, что он не вор. Правда, и воровали тоже.

О семинаре, начинавшемся с футбола


Александр Виноградов — лидер московской школы геометрии нелинейных дифференциальных уравнений. 1970-е годы © Факультет математики и компьютерных наук ИвГУ

Окончив аспирантуру и став ассистентом на кафедре высшей геометрии и топологии, Виноградов организовал семинар по алгебраической топологии. Собственно, на этот семинар я к нему в 1968 году и пришел, будучи студентом второго курса. Когда Виноградов сменил область интересов и перешел к иссле­дованию дифференциальных уравнений, этот семинар превратился в семинар по геометрии дифференциальных уравнений и стал заметным явлением в тогдашней мехматской, да и вообще математической жизни. Так возникло то, что потом стало называться московской школой по геометрии уравнений.

Семинар заседал по средам (и сейчас продолжается, но уже под моим руководством, тоже по средам, но в Московском независимом университете). Начинался он часов в пять, а приходили мы на него в два, потому что семинар начинался с футбола. Виноградов оформил себя руководителем группы по общей физической подготовке, поэтому нам были доступны раздевалки и душевые трехзального спортивного корпуса МГУ. Мы приходили и часа два играли в футбол. Команды либо назывались свои-чужие — например, когда мы играли с физиками, — либо старики на молодежь. «Старики» — это были Сосинский, Виноградов, его старший ученик Валя Лычагин, который всего на год меня старше, Митя Алексеевский. А молодежь — это мы и те, кто помладше. После этого мы принимали душ и шли обедать в профессорскую столовую. При этом разговоры велись о математике, о том, что интересного появилось в самиздате, и еще о чем-то в таком роде.

О бескомпромиссной битве


Потом начинался семинар, который состоял из двух частей. На первую обра­зовательную часть приходили все и рассказывали вещи, которые не входили в тогдашнюю обязательную программу студентов мехмата. Потом был перерыв: мы шли пить кофе или сок — это называлось «сачковать». После чего начиналась научная часть семинара, где мы рассказывали о том, какие новые результаты получили мы сами, включая самого Виноградова. И тут уже начиналась бескомпромиссная битва. Несмотря на то что все к нему относи­лись с большим уважением, если что-то не нравилось, можно было сказать: «Саша, что за херню вы несете?» И он воспринимал это как должное.

Об учениках


Александр Виноградов с Иосифом Красильщиком. 2001 год © Из личного архива Иосифа Красильщика

Он всегда был очень внимателен к своим ученикам — это вообще свойство многих хороших математиков. Не жалел времени и мог часами возиться с кем-нибудь, объясняя, рассказывая на примерах, спрашивая, пытаясь выяснять, поняли его или нет. А уж если вспомнить разговоры о науке, то он мог действительно бесконечно ее обсуждать. Он звонил мне поздно вечером и говорил: «Давайте поболтаем». И эта «болтовня» длилась час-полтора. Но час-полтора разговора про математику по телефону — это ужасно трудно, это как игра в шахматы вслепую, потому что формулы ты не видишь. Но это его не останавливало, и он говорил, и говорил, и спрашивал, и пред­лагал. В общей сложности, я думаю, он воспитал где-то 50 учеников. К сожа­лению, правда, очень многие его бросили из-за сложности его характера.

О моделировании Древней Греции и мечте открыть институт в здании тюрьмы


Он всегда был полон идей, и математических, и организационных. У него была мечта создать свой институт, который под его руководством занимался бы только геометрией уравнений. Виноградов называл эту науку диффеотопия. Он вообще любил игру в слова и был такой математический полиглот и математический лингвист — в смысле любви выдумывать термины, иногда ужасные, а иногда очень удачные.

Начиная с 1990 года он жил на юге Италии, в районе Салерно. Я к нему очень часто приезжал по математическим делам, и мы с ним гуляли по окрестно­стям. Это было его любимое занятие — такое моделирование Древней Греции. Он идет с учениками, и все обсуждают высокие материи. И вот он останав­ливался у каждой руины — и чем сильнее она была разрушена, тем более она ему нравилась, — и говорил: «Иосиф, смотрите, какое здание — здесь мы с вами устроим институт диффеотопии». Последней его идеей было пере­строить в институт диффеотопии заброшенную тюрьму в городе Авеллино. Это, к сожалению, не осуществилось.

О зоопарке геометрических структур


Александр Виноградов. 2014 год © Katya Hayes / страница Александра Виноградова на Facebook / Fair use

Сейчас я как раз редактирую его трехтомник. Там есть статьи под названием «Зоопарк геометрических структур» и «Атомарная структура алгебр Ли» — это как раз примеры его любимой игры в слова. Он был геометром, как говорится, по жизни и по рождению, и обладал замечательным геометрическим вообра­жением. Он себе все это представлял и рисовал картинки. Действительно, эти совершенно абстрактные конструкции, которые к геометрии имеют только косвенное отношение, можно сопоставить с некоторыми образами, похожими на чудовищных зверей, которых он изобретал в своей статье и которым при­думывал имена. Я думаю, он придумал с дюжину слов, новую терминологию — сороконожки, пауки, ежи и прочее. Страшно сложно это переводить, потому что по-английски это звучит еще ничего, а по-русски иногда совсем дико.

Виноградов замечательно знал итальянский — он приехал в Италию в 1990 году и сразу стал говорить по-итальянски, не уча его, и стал настоящим итальянцем. Итальянцы его обожали совершенно — он был человек их куль­туры. А с английским у него всегда были проблемы — он такой романский человек, не англосаксонский. И при этом человек без комплексов, поэтому все, что он хотел сказать по-русски, он ничтоже сумняшеся пытался говорить по-английски. Выходило подчас очень странно и смешно. И тексты он так же писал.

О создании Института Шрёдингера


Александр Виноградов в Израильском технологическом институте (Технионе). 2017 год © Vladimir Lin / страница Александра Виноградова на Facebook / Fair use

Его мечты о создании института диффеотопии не реализовались так, как он хотел, но многое ему удалось. Например, в 90-е годы, когда началась свобода и научный Запад слился с научным Востоком, ему пришла идея, что нужно создавать институт, в котором могли бы общаться ученые Западной и Восточной Европы, включая Россию. И он посчитал, что самое лучшее место для этого — Вена. Он говорил, что Вена — это такая европейская Одесса, где смешаны самые разные народы. Кроме того, помимо многих великих компо­зиторов, там работало довольно много великих математиков и физиков. В частности, Шрёдингер.

Виноградов стал носиться с этой идеей, охмурил — а он любил и умел охмурять — некоторых физиков и математиков из Венского университета. Они этой идеей загорелись, и в итоге организовался Институт математической физики имени Эрвина Шрёдингера в Вене. Сначала этот институт занимал две комнаты в большой и старой венской квартире, и я был одним из немногих первых его визитеров (уже позже он получил помещение внутри Венского университета).

У входа в институт лежала тетрадка, на которой было написано: «История Института Шрёдингера». Она начиналась словами, что в таком-то году русский математик Александр Виноградов решил создать институт мате­ма­тической физики в Вене. И вот прошло несколько лет, и вместо этого текста на первой странице написали: «В таком-то году группа математиков, в число которых входил русский математик Александр Виноградов, решила создать…» Потом прошло еще несколько лет, и текст оставался похожим, но имени Виноградова там уже не было. А еще через несколько лет Виноградов исчез из числа членов совета этого института. Он был занозой в глазу у чопор­ных венских физиков и математиков. Они не хотели делать так, как он хотел, не хотели приглашать тех людей, которых он хотел приглашать, не хотели заниматься той наукой, какой он хотел. И в итоге он с ними расплевался.

К сожалению, так очень часто случалось с его идеями и начинаниями. Ему трудно было ладить с людьми, а людям трудно было ладить с ним. И при этом он был милейшим человеком — общаться с ним было наслаждением. Причем разным людям — не только математикам: он очаровывал всех.

Математиком он был до самой своей смерти. Его дочка Катя мне рассказывала, что буквально за день-два до смерти, в редкий момент, когда он еще был в сознании, она сказала ему: «Папа, может, тебе попить дать?» Он ответил: «Кать, какой попить, *****. Я наконец понял, что такое квантование». И это, возможно, были его последние слова.